Юрий Норштейн:
«Нет ничтожных сюжетов, для искусства равновелико все»

В минувшую пятницу знаменитый режиссер-мультипликатор, Народный артист России, создатель «Ёжика в тумане» и «Сказки сказок» Юрий Норштейн встретился
с воронежскими зрителями в рамках Платоновфеста.


Масштаб личности, равно как и масштаб зрительского интереса к фигуре Норштейна, организаторы, увы, не учли, предложив большой зал книжного клуба «Петровский». В результате — ожидаемый переаншлаг: люди занимали места за час до начала, а за пятнадцать минут пришедшие на встречу уже с трудом находили место, где бы встать. Параллельно велась онлайн трансляция в малом зале, но положение это особо не спасало — там тоже не было мест. К счастью, Платоновфест сделал полную видеозапись встречи, что дает информационное представление о ее содержании, но не передает радость непосредственно живого контакта с художником.

Поводом для разговора послужило третье переиздание книги Юрия Борисовича «Снег на траве», монументального фантастически красивого двухтомника о взаимосвязях мультипликации с мировой культурой, впервые увидевшего свет 11 лет назад. Это книга «о технике и творчестве, о конструировании персонажа и съемочного станка, об игре, о звучании кинокадра и о паузе. Она — попытка снять с мультипликации ошейник, чтобы та перестала быть комнатной болонкой игрового кино или других не менее важных искусств». Но, в большей степени, она о жизни в целом. О неразрывности всех жизненных нитей, творческих поисков и личных историй, впечатлений, накопленных за весь прожитый путь. О том, как из воспоминаний о стуке колес поезда и опавшей штукатурке может родиться фильм.

Мы выбрали самые яркие, на наш взгляд, высказывания Юрия Норштейна, а также позволили себе процитировать саму книгу.

Про Андрея Платонова


«Я впервые взял в руки его книгу в 1963 году, принес ее мне школьный друг. Это была книга рассказов, там не было ни „Котлована“, ни „Чевенгура“. Но как только я попал на строчки этого абсолютно ни на кого не похожего писателя, я понял, что это явление несравненное. Тогда я ходил с цитатами, сыпал направо и налево. Прочитав „Июльскую грозу“, я долго был под сильным впечатлением и даже спустя много лет я думал о фильме по этому совершенно потрясающему рассказу, который в себе сочетает и сказочность, и повествование нереальности и событийности, все там вместе переплавилось. Ну и кроме того, язык таков, что трудно было не поддаться его влиянию. Кто еще из писателей мог сказать: „Молния залетела в деревню и сразу убила дерево“. Рассказ наполнен невероятной силой человечности и бытийности, всего того, что связывает человека с землей. Он для меня как камертон, я к нему часто возвращаюсь. Платонов, конечно, остается в твоем внимании, твоем сознании, ты возвращаешься к нему по разным поводам, по разным причинам. Время показало, что он — абсолютно выдающееся явление».

Про жизненный опыт и творчество


Кадр из эпизода, снятого Норштейном для анимационного альманаха «Зимние дни» (2003)

«Федор Хитрук сделал „Историю одного преступления“ в 45 лет. Я все время говорю это своим студентам, которые в 20 лет комариками вылетают из ВГИКа без всякого опыта. „Вы хоть руку-то ломали в детстве? — спрашиваю я у них. — Головой стукнулись хоть раз? Как вы работаете, с какого филя?“. Человеку, не прошедшему хоть какие-то малые потрясения в жизни, нечем работать. „Улица корчится безъязыкая — ей нечем кричать и разговаривать“ (Владимир Маяковский, „Облако в штанах“ — прим. редакции)».

«Когда я преподавал на Высших курсах сценаристов и режиссёров, у нас был потрясающий курс, мы считали его „золотым“. Это 1986−88 года. Там учился Александр Петров, Михаил Алдашин, Иван Максимов, Михаил Тумеля. Они все пришли со стороны — Алдашин ходил на суднах, хлебнул там своего лиха в 9-балльных качках, Максимов — физик-астролог. Человек, когда начинает делать кино, важно, чтобы ему было что вспомнить и в связи с самим фильмом, и вообще в связи с собой, когда он начинает раскручивать свою широкую жизнь.

Кино должно собираться из всех частей твоей личной прожитой переживаемой жизни, оно должно накапливаться».

Про жадность ТВ

<iframe width="740" height="416" src="https://www.youtube.com/embed/rX8ZaN8ZnYk" frameborder="0" allow="accelerometer; autoplay; encrypted-media; gyroscope; picture-in-picture" allowfullscreen=""></iframe>

«В 1999 году нам предложили сделать новую заставку к телепередаче „Спокойной ночи, малыши!“. Художником выступил Валентин Ольшванг, я был автором и режиссером-мультипликатором. В эфире она была недолго, покрутилась полгода, затем „Первый канал“ передал ее „Второму“, тот — „Культуре“, куда они ее дели — не знаю.

Идея этой заставки была гумантистическая. Я абсолютно убежден, что вкус воспитывается. Я не верю во все эти разговоры, мол, на вкус и цвет — товарищей нет. Зритель может начать разбираться в искусстве, если до этого он прошел какие-то ступенчатые университеты, о которых надо говорить и в школе, и в семье. Многое зависит от семьи. Если в семье нету соединительных нитей, тогда трудно, тогда самому надо заниматься.

Мне хотелось, чтобы в заставке были не только колокольчики и песня. Поэтому мы сделали еще одну минуту, где каждый раз должна была звучать разная камерная музыка, которую дети могут воспринимать. Шопен, „Детские альбомы“ Чайковского, Шумана, короткие прелюдии Шостаковича. И если в течение недели звучит всего лишь фрагментик с обозначением „опус такой-то, композитор такой-то“, то, я считаю, начнется насыщение. Ведь эта передача — очень просматриваемая, дети бегут к ней и все впитывают, мы сами не знаем как. Мне казалось, что если они будут слушать неделю один фрагмент, неделю другой, 52 недели — 52 произведения, то среди них найдутся те (пусть трое на сто), кто заинтересуется, спросит у мамы, что такое опус. Это заставит и родителей залезть в учебники. В результате же, когда появилась эта заставка, то первое, что сделали телевизионщики — отрезали эту минуту. Потому что эта одна минута равна двум рекламам в день, в неделю — 14, а в год — это ж какое бабло? Их бабло интересует, а не развитие детей. В результате мне позвонили и сказали, что дети плохо спят, потому что боятся заставки. Письма зрителей, якобы, пошли. Я сразу понял, откуда ноги растут. Но убеждать было бесполезно».

Про народное искусство


Фото: Евгения Небольсина

Фото: Евгения Небольсина

«Когда мы с Франческой (женой Норштейна, художницей Франческой Ярбусовой — прим. ред.) начали делать фильм „Лиса и заяц“, мне попалась книга изумительной художницы Татьяны Мавриной „Городецкая живопись“. И когда я увидел в ней кота, написанного на стуле, то сразу понял, что зайчик должен быть сделан в такой же традиции. Внутренняя мысль сказки — „У страха глаза велики“. Но меня интересовало не это, а скитания оскорбленного существа. Жил-жил, грыз свою морковку, вдруг пришла какая-то хамка, выгнала его из дома. За что, почему? Отсюда — эти глаза его. Они с экрана все время должны смотреть на зрителя».


«Среди прочего, в книге была картинка на прялке. Понимаете, среди какой красоты жили! Вот, когда говорят, мол, народ — пьяницы. Да, пьяницы были, но ЭТО пьяница не сможет сделать. Я думаю, если бы Матисс увидел эту вещь — он был бы в абсолютном восхищении. До него этот принцип живописи был многократно открыт. После находки этой книги про Городецкую роспись мы с Франческой поехали в Исторический музей. Увидели эти грозди живописи необыкновенной красоты. После чего Франческа сделала эскизы. Мы воспользовались естественной конструкцией, которую нам предлагает народная живопись. Без того материала, который мы увидели, фильм был бы другой или я вообще бы не знал, как к нему подступиться».

Про рекламу

<iframe width="740" height="416" src="https://www.youtube.com/embed/fSg6UMfC5dM" frameborder="0" allow="accelerometer; autoplay; encrypted-media; gyroscope; picture-in-picture" allowfullscreen=""></iframe>

«Поскольку наше лихое время (90-е — прим. ред.) требовало рыскания по заработкам, Алдашин как-то предложил мне сделать рекламные ролики для „Русского сахара“. Сидели без копейки денег. Я согласился. Мое имя стоит под рекламой, и я не хочу, чтобы думали: „Ааа, халтуру сшибил“. На четыре ролика ушел год жизни. На эти деньги мы полгода могли жить».

Про фантазию


Кадр из мультфильма «Сказка сказок» (1979)

«Из чего растет фантазия? Из рассказов Франчески о ее детстве, из диких трав на пустыре, из ржавого железа, сквозь дыры которого вьется стебель ромашки, из перестука колес поезда, из темной воды, в которой медленно шевелят плавниками рыбы, из солнца в комнате сквозь занавески, из моего любования мамой, когда вынимает шпильки, встряхивает головой и волосы водопадом обрушиваются по спине и плечам, из гибких движений ее рук с зажатым в них крепким черепаховым гребнем, когда его зубцы хищно вонзаются в гриву волос, стремятся вдоль от корней до кончиков, разбирая их на метелки. Память сохранила, как двигаясь, шипел гребень о волосы. Моя фантазия складывается из запаха двора, вечернего солнца, отраженного окнами соседнего дома прямо в наш узкий длинный коридор коммунальной квартиры. Полумрак, слышно, как сочится вода из крана, луч света медленно движется в темном тоннеле коридора, наливая анилиновым пламенем цветные астры в глиняном кувшине. Внезапно свет дрогнул. Исчез. Это в доме напротив кто-то прикрыл окно. А если оглянуться из потемневшего коридора в проем двери, тебя ослепит светлый августовский вечер. Именно по этому коридору волчок из „Сказки сказок“ уходил в свет. Должно было пройти время, чтобы мне стало понятно, нет ничтожных сюжетов, для искусства равновелико все. Самая незаметная частичка бытия становится событием в искусстве».

Про детей

«Кто не топил печку — не знаком с поэзией. Кто не слышал запах принесенного с мороза белья, развешанного в комнате, тот очень многого не знает. У меня это счастье было. Я обожал сидеть один, выключал свет, открывал заслонку — там яркий свет, все полыхает, я обожал смотреть на стену, где гуляло пламя, мой силуэт бесился.

Я не знаю, как сегодня воспитывают детей. Мой сын, которому я очень много дал навыков по столярному делу, потому что у нас все время верстак в доме стоял, живет в Курчатове, у него 6 детей, он иконописец, расписывает церкви. Из пылесоса он сделал мини-кузню для своих детей. С каким упоением они брали молот, который еле удерживался в их руках, нагревали, распластывали! А где сегодня ребенок может получить воспитание, чтобы быть приобщенным к стволу дерева, ползущему муравью, трепету листвы? Я выходил в маленькое пространство двора, но для меня это был целый мир. Там где-то гудел паровоз, вздымались от него дымы. А когда я приходил на дощатый мост, дымы от паровоза окутывали его, а солнце палило сквозь них, вы представляете, какую картину я видел? Это была картина бытия. Где современные дети могут увидеть такое?"

Про то, как все закручивается

«Вот младенец у груди (это наш с Франческой сын Боря). А грудь так крупно — память 1945 года. Моя любимая тётка Белла. Она служила в авиаполку, там же вышла замуж. Приехала с фронта в 45-м беременная, родила ребенка, а через две недели ребенок умер от заражения крови. У нее было много молока, которое она сцеживала. Сумеречность воспоминаний из этих кадров живет во мне. Вот так все закручивается.

Фильм «Сказка сказок» для меня самый дорогой, потому что он самый личный, исповедальный в очень большой степени. Пожалуй, я могу сказать так: этот фильм — состояние моей души. Если говорить о проекции души в изображение (конечно, при условии, что можно проецировать душу в изображение), то для меня это — «Сказка сказок». Сказанное вовсе не значит, что фильм автобиографический. Хотя, конечно, и автобиографический — ровно в такой степени, в какой автобиографичен фильм о дереве. Ведь все мы идем по одной и той же улице, но все по-разному воспринимаем и деревья, и листву, и воздух. В зависимости от своего опыта — человеческого, художественного, нравственного… У каждого из нас — свои деревья".

<iframe width="740" height="416" src="https://www.youtube.com/embed/jSVEZd91MS0" frameborder="0" allow="accelerometer; autoplay; encrypted-media; gyroscope; picture-in-picture" allowfullscreen=""></iframe>

Дарья Кобзаренко
Заглавная фотография Евгении Небольсиной
18.06.2019